Пятница , 19 Январь 2018

Home » Наш город » Наш взгляд » Книжная полка » Боль – от начала до конца…

Боль – от начала до конца…


В преддверии праздника Великой Победы советского народа над фашизмом мы продолжаем рассказывать о литературе и кино, повествующим о военном времени. Еще одна рецензия посвящена очень тяжелой и правдивой книге “Блокадная этика” Сергея Ярова. 

З.Ы. Если вы тоже хотите принять участие в обзоре темы Великой Отечественной войны в зеркале литературы и кинематографии, высылайте свои рецензии Юлии Воротниковой или Наталье Беляевой, или на e-mail: for-to4ka@mail.ru. 

Темнота, озаряемая лишь редкими вспышками огня. Где-то там, слышен шум взрывов. По обледеневшей земле, усеянной искореженными, дурно пахнущими, вздувшимися телами и нечистотами идет девочка. Ей лет двенадцать. На ней не неприлично большая одежда, грязная, рваная. А в глазах только одна мольба: «Хлееееебушка…». Нет ни страха, ни жалости, эмоций вообще нет. Никаких. Так проще. Девчушка даже не замечает, что идет по трупам, наступает на их животы, руки, лица… Нет сил обходить их. Или уже нет даже желания делать это? Она с трудом тянет за собой санки. На них лежит будто ссохшаяся женщина. Ей лет тридцать. А может, за сорок. Возраст блокадников определить нельзя. Девочка тащит свою мать или сестру в морг. Слез нет. Уже нет… Взрыв! Небо озаряется ослепляющей вспышкой. Ребенок падает без чувств. Мучения кончились. Для нее в этой войне поставлена точка. В полузакрытых глазах читается облегчение от того, что все кончилось. Смерть для многих тут стала желанным подарком…

Такие сны я вижу вот уже несколько ночей. Передо мной будто оживают страшные, пугающие картины времен блокады Ленинграда. От них хочется кричать, сжаться в маленький комок, чтобы спрятаться. Но почему-то не хочется их забывать. Нельзя забывать свою историю.

Книга Сергея Ярова не просто поразила меня, он перевернула мое представление о тех тяжелейших страницах нашей истории, представление, построенное на специально приукрашенных данных, которые попадают в школьные учебники и фильмы о войне.

У книги особый язык. «Здесь могут показаться неуместными сдержанность, научный слог, обдуманность исследовательских приемов. Но другого пути нет. Чтобы понять, как выстоял человек, надо принять его таким, каким он был – без попыток смягчить рассказ, без искажений и умолчаний», – написано в предисловии. И Яров, действительно, рассказывает, на первый взгляд, довольно сухо о всех ужасах того времени. Но тут и не нужны эпитеты и высокопарные восклицания. Ужасающие факты говорят сами, оказывают колоссальное воздействие на читателя. Автор поразительно точно описывает, как меняется психология людей. Например, он приводит строчки из воспоминаний семилетней девочки, которая рассказывает, что они с сестрой соревновались, «кто больше будет есть по крошечке этот кусочек хлеба и одновременно считали, сколько покойников по той или другой стороне улицы». Или описывает безразличие людей буквально ко всему: к умирающим родным, к бомбежкам, к полной антисанитарии. Гораздо больше блокадников волновало, как бы не погасла керосиновая лампа, и никто не занял бы их место в очереди за пайком. Полностью ушла брезгливость: Яров описывает, как некогда актриса-красавица, ставшая теперь развалиной, ела крыс, которых ночью раздавил грузовик возле склада.

Отмечу, что книга довольно структурирована. Автор рассказывает о представлениях, о нравственных ценностях в то время, как менялись этические нормы и сдвигались этические границы, показывает блокадную этику на примере семейных, дружеских отношений, в отношениях с властью и незнакомыми людьми, о том, как и почему даже в этих нечеловеческих условиях, люди старались не переступать за все возможные границы морали и нравственности, как боролись с этим желанием, или все же ломались, переступали через все, поддавались моральному разложению,  руководствуясь лишь принципом “главное – выжить”. Все эти части, объединяясь, воссоздают яркую, сочную и полную картину психологии блокадников, их представлениях о военных добре и зле, милосердии, взаимопомощи, подлости, об их представлении о выживании, не только физическом, но и духовном. Автор пытается разобраться, как долго человек, которого морят голодом, холодом, неизвестностью, потерей близких, сможет сопротивляться, как и когда произойдет слом.

Особенно ярко принципы блокадной этики проявлялись в очередях (это сам Яров отметил, когда давал интервью журналисту радиостанции «Эхо Москвы» после выхода своей книги). Общество, по мнению историка, тут будто распадалось на две части «до» очереди за пайком и в ее процессе. Люди могли часами на морозе стоят в этой цепочке жаждущих, но вот они подходили к окошечку, где выдавали еду и будто сходили с ума. Автор описывает случай в булочной на углу Марата и улицы Разъезжей. Там продавали масло, редчайший тогда деликатес. И, вот, во время раздачи этого масла задавили шесть человек. Чтобы выжить самому, человеку приходилось иногда отнимать жизнь у других. Это ли не изменение человеческих ценностей и представлений о морали?

Страшно, когда мерилом человечности и милосердия становится еда, например, своя крошка хлеба, отданная умирающему. Вообще еда для блокадников была тем, что связывало их с когда-то благополучным прошлым. Еда  – уют – радость – жизнь. Неразрывная ассоциативная цепочка. Она упоминается, например, в «Рассказах о прошлой и будущей жизни», когда блокадники, говоря о своем будущем, представляют, как после окончания этого ада они будут есть, есть, есть…

Мысли о том, где бы взять еду постоянно преследовали людей, при этом каждый подмечал, а что из продовольствия досталось другому. «Сколь бы разумными ни были доводы, у блокадников никогда не исчезает чувство протеста из-за того, что их права ущемляют. Здесь выявляется особое, если можно так выразиться, «довоенное» представление о справедливости. Оно связано не с прозаичными расчетами, а с осознанием ценности каждого человека, имеющего право на жизнь, на уважение, на сострадание. Можно не один раз доказывать ему, что только так и должно поступать во время катастроф, — но кто, даже соглашаясь, не ощутит при этом обиды, кто захочет признать себя никчемным, бесполезным, заслужившим лишь то, что имеет? Ощущение несправедливости из-за того, что блокадные тяготы по-разному раскладываются на ленинградцев, возникало не раз — при отправке на очистку улиц, из-за ордеров на комнаты в частично разрушенных домах, во время эвакуации, вследствие особых норм питания для «ответственных работников». И здесь опять затрагивалась, как и в разговорах о делении людей на «нужных» и «ненужных», все та же тема — о привилегиях власть имущих. Врач, вызванный к руководителю ИРЛИ (тот беспрестанно ел и «захворал желудком»), ругался: он голоден, а его позвали к «пережравшемуся директору», – писал Яров.

Говорят, что из блокады никто не вышел таким, каким был. Сильнее всего моральные нормы сохранялись в семье, среди близких, быстрее ослабели с людьми незнакомыми. Но упадок нравственности в обществе – это эпидемия, распространяющаяся нереально быстро. Ели один человек не помог, предал, украл, то тем самым он дал на это же зеленый свет всем окружающим.

Нужно отдать дань автору книги за то, что весь его труд основан на реальных воспоминаниях, письмах, дневниковых записях… И он слушал и слышал, читал и вчитывался в слова школьников, служащих, интеллигентов, работяг. Знаете, я работаю в информагентстве. И о чем бы я ни писала, я всегда должна делать ссылку на авторитетный источник. Мое личное мнение тут никого не интересует. Журналистика в информагентстве – журналистика факта. Оценки может давать только эксперт. А рассказывать о блокаде может лишь человек, переживший ее. Так читатель будет верить написанному. И я, читая «Блокадную этику», верила Ярову, каждому его слову, мне даже в голову не приходило, что он может намеренно искажать историю (а такое ощущение меня преследовало постоянно, когда я читала школьные учебники). Ссылки почти на половину страницы, снабженные, на мой взгляд, довольно скупыми авторскими комментариями, убеждали, что это не фантазии историка, а реальные факты. И труд автора ценен тем, что он не стыдясь рассказывает вещи, которые заставляют осознавать, что это не только город Героев, но и предателей, людоедов, воров… Яров услышал и передал все, о чем шептались люди во время идеологической пропаганды о Ленинграде, выстоявшем в эти годы. Здесь людские страдания закрывают собой военные успехи. Герои книги Ярова постоянно стоят перед выбором: помочь умирающему, наклониться, поднять его и дотащить до квартиры, где не так холодно, или плюнуть, переступить через него и сэкономит свои физически и моральные силы для себя. Это не только народная трагедия, это личная катастрофа.

Яров в своей книге, как мне показалось, не встраивает эту блокаду в один ряд с какими-то философскими теориями, изредка дает лишь свои комментарии по поводу действий людей, исходя из политической ситуации (например, когда говорит об «ответственных работниках» отмечает, что их милосердие ограничивалось указаниями «верхов»). Эта блокадная этика невероятно ярко проиллюстрирована, но, по моему скромному мнению, все-таки далеко не всегда достаточно объяснена (хотя в некоторых местах Яров дает волю своим мыслям, например, в главе «Ленинградцы в «смертное время»: человеческое, сверхчеловеческое»). Да, может, этого и не нужно? Автор, наверняка, хочет, чтобы читатель сам сделал выводы после прочтения всех этих издевательств?

Мне сложно наверняка определить, к какому историческому течению, какой концепции, из перечисленных на лекциях, относится Яров. В этой книге все-таки больше непредвзято отобранных фактов, а не авторского взгляда на историю. Но, скорее, ему ближе идея того, что блокадный мир нуждается в системном подходе, осмыслении и правдивом освещении, поэтому-то он и не зацикливается на какой-то одной стороне жизни блокадников, рассказывает и описывает разные случаи, но он старается рассказывать о происходящем сточки зрения морали, этики, права на свободу (права жить, делать выбор), а это его уже приближает к либеральным позициям.

В центре его работы стоит Человек. Это и школьник, лишенный детства, и рабочий, когда-то стоявший у станка, а теперь прозябающий в километровых очередях за хлебом, и партийный работник, который в силу своего положения все-таки должен помогать окружающим, и дряхлая старуха, которая не испытала счастья умереть спокойно и находясь в бане, она невольно становится объектом критики юной особы: «Почему вот она, эта страшная старуха жива, а мой любимый умер?». То есть автор использует антропологический метод с опорой на документы: письма, дневники, отрывки воспоминаний, которых представлено в книге масса.

Когда я читала эту книгу, у меня несколько раз возник вопрос: а этично ли вообще говорить об этике в такой ситуации? И я одергивала себя и давала утвердительный ответ. Люди тем и отличаются от животных, что они могут контролировать свои физиологические потребности, не подгрызать трупы, когда голод сковывает и выворачивает наизнанку все твое существо, будто шаршавой рукой ощупывая, сжимая, каждую клеточки тела. Но я ни в коем случае не осуждаю тех, кто переступил моральные, нравственные границы. У меня нет этого права.

Я не жалею, что взяла в руки эту книгу. Да, мне было очень тяжело перелистывать страницу за страницей, иногда к горлу подступала тошнота от ужасающих подробностей, но желания бросить чтение, захлопнуть книжку не возникало. Это наша история. И мы должны ее знать без прикрас, оптимистичных социалистических лозунгов и идеальных пропагандистских картинок. И историю нужно изучать именно по таким произведениям. «В годы войны погибли миллионы людей» – эта фраза не так трогает душу. История должна быть персонифицирована. У нее должны быть имена, лица. В книге Ярова это все есть. И чтение записок школьницы Елены Мухиной, гораздо полезнее, чем перелистывание десятка стандартных сухих главок из учебников по истории. Есть книги, которые меняют тех, кто их прочел. «Блокадная этика» одна из таких. «Вся блокадная повседневность свинцовой тяжестью впитала человека в грязь – как здесь быть готовым к сочувствию, милосердию и любви? И было сочувствие у изголовья тех, кто умирал, мы видим их родных и друзей, если они еще были живы. И было милосердие – хлеб, оставленный для себя, оказывается в протянутой руке ребенка. И было еще одно чувство, которое ощущает каждый, читающий блокадные записи. Это – боль, а точнее свидетельства человеческого сострадания мы не найдем. Боль – от начала до конца, боль в дневниках и письмах, боль погибших и стремящихся их спасти, боль вчерашнего и сегодняшнего дня – везде боль». Так завершает свою книгу сам Яров. И эти слова как нельзя лучше характеризуют все, что он хотел сказать, что испытали и блокадники, и о чем задумались читатели.

Наталья Борисова.

Боль – от начала до конца… Reviewed by on . В преддверии праздника Великой Победы советского народа над фашизмом мы продолжаем рассказывать о литературе и кино, повествующим о военном времени. Еще одна ре В преддверии праздника Великой Победы советского народа над фашизмом мы продолжаем рассказывать о литературе и кино, повествующим о военном времени. Еще одна ре Rating:
scroll to top
Яндекс.Метрика